Новое время N 51 1998 г.

Валерия Новодворская

Урожай на де Садов в любимовских садах

Говорят, что нынче у нас неурожай. Даже добросердечные Джеймсы бонды со спутников заметили и решили срочно покормить. Дурная, кстати, привычка. Вечно Локкарты, Керзоны и баронессы Тэтчер нас воспитывают и спасают, иногда даже почему-то восхищаясь нашими генсеками.

Но неурожай, замеченный со спутников, - это больше насчет злаков. Зерновых. По части же прецедентов и художественного садомазохизма, называемого в литературе "достоевщиной", а в театре - "любимовщиной", урожай вполне на уровне российских (не мировых, нет, там не подлинники, а жалкие копии!) стандартов.

У А.Грина есть рассказ, где гениальный художник, боясь открыть миру то, что он знает о нем, тайно, по ночам рисует свои "капричос", в том числе и деревья, на которых вместо плодов висят удавленники.

И мы, и Юрий Любимов выросли в этом саду, но Мастер с Таганки не боится, в отличие от нежного гриновского художника, показать нам наших удавленников. Эти деревья - его Деревья познания Добра и Зла. А Древо жизни в России не приживается. Собственно, об этом писал маркиз де Сад, сам насадивший для себя садик из наших пыточных саженцев.

Скорее всего, у маркиза были основания: его накрыла та самая паскудная революция, которую патриотически настроенные и облеченные официозом и полномочиями французы до сих пор называют Великой.

14 июля вполне можно обозвать Днем примирения и согласия. Марата, Робеспьера, Сен-Жюста и палача Самсона - с теми жертвами якобинского террора, которых привозили на площадь Революции и бросали под нож гильотины по 50 человек в день. Кстати, сегодня эта площадь называется площадью Согласия, так что лиха беда начало... Французы почти выздоровели (если не считать коммунистов в правительстве и этой праздничной даты - 14 июля), а мы - нет, но если выздоравливают народы по-разному, то болеют революциями они одинаково: с горячечным бредом утопии и захлебываясь в хлынувшей горлом крови. Скоротечная чахотка.

Так что де Саду было с чего попадать в Шарантон, французскую лечебницу Кащенко. Пережив революционные корчи и муки, сломав себе душу и память, он стал немножечко русским. И, в отличие от рациональной Франции, которая наплевала и забыла, он не вышел из этого состояния. Наш человек в Париже.

И вот три наших человека: наш маркиз де Сад, наш Петер Вейс (страна прошла через фашизм, и он тоже угодил в наш вишневый садочек) и наш Юрий Любимов сошлись на нашей Таганке, которую, согласно нашим традициям, наполовину экспроприировали наши коммунисты с Н.Губенко во главе. И поставили наш спектакль "Марат - Сад".

О нашем Марате, в спектакле припадочной мрачностью и статичностью идейного паралитика с вечно поднятой в нацистском салюте рукой, напоминающего моторикой - "соратника" из РНЕ, а риторикой - Виктора Анпилова.

О нашем де Саде, каком-нибудь очередном писателе-вольнодумце, который под присмотром церберов из недалекого уже Главлита и "наблюдательных советов" будет завтра-послезавтра протаскивать в печать свое крамольное произведение об августовской революции, по мере сил его зашифровав.

О наших урожайных на удавленников, утопленников и утопистов садах.

Спектакль идет на крошечной "малой сцене". Человек 100 зрителей и, сколько влезло, - актеров. Большая сцена занята - там все устроено для "Шарашки" Солженицына. Юрий Любимов перестал что-либо просить у президента, мэра, реформаторов, правительства Москвы. Раньше он верил, что что-то человеческое в них проснется и что ему отдадут обратно, отобрав у коммунистов, его великолепную новую сцену, построенную по кирпичику, с нарядным красным коттеджиком в переулке. На месте всех этих высоких особ я бы испугалась его молчания. Это значит: он понял, что все возвращается на круги своя, что никаких праздников впереди не будет, а надо жить, как прежде, на маленькой тесной сцене, без денег, без видов на будущее, и ставить шедевры. Пока из коммунистической половины (вернее, трех четвертей) не выйдут те актеры, которые ушли с коммунистами и Н.Губенко, и не наденут наручники на старых товарищей и своего прежнего Мэтра.

Словом, театральный роман.

У Петера Вейса есть три пьесы. "Дознание", "Марат - Сад" и "О том, как господин Мокинпотт от своих несчастий избавился". Юрий Любимов поставил две.

Вообще-то, если построить в хронологическом порядке вейсовский репертуар, начинать надо с "Дознания". Добротный гитлеризм или сталинизм. Первая оттепель, интеллигенты, выскочившие на улицу в футболках и тапочках на босу ногу и заледеневшие на внезапно вернувшемся морозе. Наш неудавшийся Нюрнберг, которого Вейсу было мало и которого нам не досталось вообще. Это надо было ставить в 62-м. Но тогда Таганка была студией и только училась волшебству.

Зато в 70-е была поставлена вторая часть трилогии, "Мокинпотт". Застой, болото, дефолт поколения. О, как скакали по жердочкам актеры Таганки, уповавшие вместе с Мэтром на то, что советский кролик "отгадает, отчего он так страдает"! Как они кидали в зал вырезки из "Правды", "Совраски" и "ЛГ", которыми была начинена голова героя! Ни они, ни мы еще не знали того, что у советских кроликов ничего, кроме этих клочков советских газет, за душой не было, и что они были так далеко и глубоко, в подкорке, и что никакая шоковая терапия уже не поможет... Маленькая надежда среди большого болота - это тоже уже прошло.

И, наконец, финал. История Октябрьской (или Июльской) Революции, поставленная постфактум, в сумасшедшем доме. Наше французское прошлое. Не все ли равно - подвал, фонарь или гильотина?

Все равно боги жаждут, что у А.Франса, что у Зазубрина, автора "Чекиста" - в кино и "Щепки" - в журнале: толпа, санкюлоты (пролетарии), якобинцы (большевики), Ильичи и Мараты, Шарлотта Корде и Фанни Каплан, матросы и гвардейцы, доносы и Большой Террор. В первый раз - трагедия. Во второй- раз - психоз. Но только в смирительных рубашках, у нас все взаправду. И между ними и нами - ни санитаров, ни решеток. И бешеный стук каблуков по театральному паркету 1999 года все ближе, ближе... И это к нам поспешает свихнувшийся на завоеваниях Наполеон - в треуголке или в кепке.

Конечно, посторонний посетитель из МВФ, получив на входе халат, скажет, что это типичный Шарантон. В нем есть только одна бесспорная реалия, один результат, одна связь времен и эстафета поколений. Она же главное орудие трудотерапии российских пациентов. Это гильотина (в любой национальной модификации, от лефортовского подвала до Колымы).