Новое время N 43-44 1998 г.

Валерия Новодворская

На смену февралям приходят октябри

В конце октября 1917 года Петербург еще не успел отойти от перманентного восьмимесячного праздника Непослушания, полного романтических проектов по нуль-транспортировке вечных российских утопленников из топленных по-черному изб и заводских казарм, прямиком в Утопию, по щучьему хотению утопистов.

Выходили сто газет и расцветали сто политических школ, где нервные, издерганные анархисты с горящими глазами, потрясая пыльными томиками Бакунина и Кропоткина, спорили до хрипоты с болтливыми меньшевиками в крылатках и немногословными хищными большевиками. И все это под рулады пасторальных арф правых эсеров и под свирели левых, которые хором воспевали птичек, "Домострой", пашни, капусту на грядках, Гришу Добросклонова и Микулу Селяниновича. На все это из мягких кресел, изза дыма сигар поглядывали респектабельные кадеты в визитках, с цветочками в петлице. Они никак не могли попасть в "левый центр" из-за своего правого уха и в "правый центр" - через левую ноздрю. Оба центра двоились и исчезали один за другим.

Временное правительство с большим вкусом и толком заседало на своей диссидентско-декадентской кухне Зимнего дворца, и хотя оно ничем не правило, но уж болтало за три парламента и за четыре форума. Правда, даже иностранные дипломаты с ним не считались и посылали эмиссаров в Советы всяческих депутатов, но на выспренность речей и поз это не влияло. Уже был отвергнут и предан Корнилов. Еще бы! Он был почти что без пяти минут Пиночет. Хотел, окаянный, разобраться с большевиками. Правда, стадионов в столице было маловато, но, глядишь, он куда-нибудь бы их загнал. А вдруг бы ненароком у него погибли 3000 большевиков (как у Пиночета) - вместо 60 миллионов тех россиян, которым предстояло погибнуть в грядущие туманные и сумрачные десятилетия? А вдруг бы эмигрировали Ленин, Троцкий, Сталин - вместо тех тысяч писателей, священнослужителей, ученых и аристократов, которые прошлись по европейским столицам первой волной, девятым валом, цунами?

Нет, русские демократы этого снести не могли. И не стали. Корнилова смыло потоком вместе с призрачным шансом, что не случится то, что должно свершиться.

Уже давно отцвел июль, когда большевики получили небольшую острастку. Но ее хватило лишь на то, чтобы сильно их обозлить. И если необольшевикам батальной сцены у Белого дома хватило года на 3-4, то их предтечам, чьи Советы даже не были распущены Керенским, потому что он, как наш Святослав Федоров, тоже непрочь был посоветоваться со своими структурами "самоуправления" (где уже просматривались будущие парткомы и комбеды), бредил фаланстерами и социализмом с человеческим лицом, урока хватило от силы на три месяца.

Всем было страшно весело и все считали друг у друга рейтинги для будущих выборов в Учредительное собрание.

Александр Блок готовился выпустить на лыжню своего Христа в белом венчике из роз - прокладывать тропу двенадцати погромщикам. Красные банты, как гроздья рябины, украшали всех, вплоть до великих князей. Правда, царская семья была арестована, кое-какие царские министры сидели в Петропавловке, горели усадьбы, жгли блоковскую библиотеку, выбрасывали из окна рахманиновский рояль, но леденящее дыхание грядущего зимнего ужаса накрыло пока только литературный салон Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского. Но их, безусловно, считали экстремистами.

Никто не работал, не воевал, не делал запасов; все митинговали. Фронт разваливался; солдаты решали голосованием вопрос, идти ли в атаку. А рабочие в цехах и крестьяне (которые не середняки и не кулаки, а лодыри - будущие колхозники) без всякого голосования решили, что работа - это эксплуатация.

А между тем под этой детской площадкой, где резвились и жизнерадостно гукали политические и социальные младенцы из "приличного общества", шла угрюмая и упорная подземная работа большевистских кротов. В комок масла, который представляла из себя пускающая пузыри в бескрайнем море свободы страна, входил острый и блестящий большевистский нож.

Большевиков не боялись. Они были экзотикой для газетчиков. И если бы тогда было TV, Ленин, Троцкий и Бухарин не слезали бы с телеэкранов, как Эдуард Лимонов, Виктор Анпилов и Геннадий Зюганов.

То, что случилось в конце октября, заметили только в Москве: выстрелы из пушек и ружей в Кремле и гору трупов юнкеров, которые выбрали не пепси, а смерть за свободу, веру, царя и Отечество, мудрено было не заметить. А вот в Питере все было "хоккей". Никто не жалел о Временном правительстве, оно же и так ничего не делало и сделать не могло. Интеллектуалы цедили на презентациях сквозь бокал хорошего вина, что у большевиков нет программы, что они, конечно, проиграют выборы, ибо дискредитируют себя в глазах народа. Заключались пари: сколько месяцев продержатся большевики, не имеющие антикризисной программы, и как быстро сметет их голодный народ, который выйдет на улицу и устроит социальное волнение. Капитализм был необратим, безусловно. Частную собственность на землю не надо было вводить указами и референдумами, она просто была привычна, как дыхание. И лавки. И купцы. И фабриканты. И кинематограф, и разные пестрые газеты, и митинги, и предвыборная агитация в "Учредилку". И состоялись выборы, уже в аккуратном штакетнике красногвардейских штыков и в перекрестье матросских пулеметных лент поперек тельняшек. На выборах победили левые. В основном эсеры. Но не большевики же, не Илюхин, не Лукьянов! У этих-то было 25 процентов. Победил "левый центр". И успел осуществить свою программу: в первый и последний парламентский день отменить частную собственность на землю. Меньшевики, конечно, взяли меньше голосов, чем наше "Яблоко", но барьер преодолели.

Меньше всего повезло кадетам. То есть либералам. Возможно, их утешали. Говорили, что сейчас не либеральное время. Что надо потерпеть. Что бороться глупо. Что надо себя сохранить, а пока возделывать свой сад: свою газету, свой университет, свою адвокатскую контору, свою врачебную практику. Что большевики очень-то дергаться не смогут: их не признает цивилизованный мир. Кадеты, в сущности, так и поступили. Их и закопали в собственном саду, с помощью лопатки, которой они этот сад возделывали.

Так что, когда собралась "Учредилка", в ней уже "правого центра" не было, как и тех, кто шагает правой. Их успели запретить и частично арестовать, а некоторых - даже зарезать. Как Шингарева и Кокошкина.

Мокрый февральский снег, обещавший оттепель, очень быстро превратился в мерзлый колючий наст, обещающий бесконечно долгую зиму и убийственный мороз. Большевики нашли антикризисную программу к 5 января в виде красного террора. А когда народ вышел на улицы для защиты парламентаризма и социально взбунтовался, большевики его смели. В Питере. В Кронштадте. В Тамбове. В Крыму. В Сибири. И на Тихом океане свой закончили поход.

Сто газет закрылись как миленькие. С "Максимом" не поспоришь. Сто школ превратились в ВПШ.

А если вы меня спросите, что я вижу общего между двумя октябрями 1917-го и 1998 года, я вам отвечу - пророчество Зинаиды Гиппиус: "И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой, народ, не уважающий святынь".

Правда, есть и различия. Хлев развалился, корма кончились. Ну да не беда: пойло не нальют, зато шкуру уж точно снимут.