Новое время N32, 1998 г.

Валерия Новодворская

Тот август

Несчастные, забитые совграждане, получившие на XX и XXII съездах той партии, от которой всецело зависела их судьба, прививку эзоповской фронды, то есть надежду сколь тщетную, столь и лояльную к реалиям, на "социализм с человеческим лицом", будут до конца своих дней вспоминать август 1968 года и предшествовавшие ему несколько месяцев как вспыхнувший в окошке свет, и потом - жестокий поворот выключателя. И - темнота, нахлынувшая впервые, наверное, на Револьта Пименова с его ленинградской подпольной группой, которые воспряли и воспарили от венгерской скромной социал-демократической революции Имре Надя (тоже не смевшей отплыть от вечного материка социалистических догматов в открытое штормовое море либерализма и рынка), а потом с размаху налетели на кровавое военное подавление "контрреволюции", на казнь несчастного Надя, на процессы и расправы. Группа Пименова изготовила листовки и рукописный журнал, но до Красной площади им было подальше, и они сели в Большой дом почти сразу, получив, кстати, приличные сроки.

Кажется, все уже было ясно. Человеческое лицо было сорвано, как маска, навеки. Остался один социализм. Фантомас с мертвенно-зеленой харей.

Я никогда не пойму, каким это образом интеллигентско-диссидентское сознание успело за 12 лет, с 1956 г. до 1968-го, повторить, забыв, видно, первые грабли, этот путь -от очарования к разочарованию. И почему это все так совершалось: вспышками, дискретно, от Будапешта до Праги, от танков до танков, а ведь потом то же примерно делалось "Солидарностью" и российским демократическим сознанием вокруг Польши в 1980-1981 гг.; далее снова пошли короткие сигналы ракетниц: Тбилиси-Баку-Вильнюс, и последняя точка в предложении, когда наконец-то всем стало ясно все: последний август 1991 года. Почему от первой искры 1956 года, от будапештских пожаров не разгорелось ровное пламя ненависти?

Мы, младодиссиденты, как когда-то младогегельянцы, не понимали своих предшественников, которые веровали в социализм, чтили Ленина, ненавидя Сталина, пытались улучшить изнутри КПСС, потому что снаружи они не могли дышать, свобода была для них вакуумом, и с партбилетами расстались кто вместе с Ельциным, кто аж после Вильнюса, а кто - вообще в августе 1991 г. Для нас же, не имевших ни надежд, ни иллюзий, тот август стал перекрестком, на котором сошлись три предательства.

Из них можно исключить одну только семерку: Павла Литвинова, Ларису Богораз, Костю Бабицкого, Наташу Горбаневскую, Виктора Файнберга, Вадима Делоне, Владимира Дремлюгу. Была бы еще и восьмая, Таня Баева, совсем юная девушка, но ей посоветовали (когда их взяли) сказать, что она подошла случайной семерку не знает. И этот плохой совет был принят. Анатолий Марченко был в это время в тюрьме. Его судили якобы за нарушение закона о прописке (из высылки приехал в Москву к семье). Конечно, он был бы восьмым Однако письмо протеста он успел написать. Можете представить себе, в какой это восторг привело советскую юстицию.

Остальные сдрейфили. Писем протеста в ЦК было недостаточно. Как там у Симонова? "А может, надо было умереть? Собрать друзей, готовых ко всему, пустить корабль с оружием ко дну, как этот грек, мальчишкой поседеть?" Я помню, как чувствовала себя я. От августа 1968 г. до декабря 1969 г., до ареста, все эти 1 год 3 месяца с хвостиком я чувствовала себя последней сволочью, хотя в августе меня не было в Москве. Хотя надо было что-то сделать, насолить им побольше перед концом, подороже продать свою жизнь. Но было отчетливое чувство, что больше жить нельзя, надо умереть. Почему? У меня не было иллюзий насчет чешских перспектив, СЭВа, Варшавского договора. Когда старшие с партбилетами в кармане, дети Арбата, шестидесятники, говорили мне, зеленой и незрелой, что не посмеют, Европа не допустит, я, читая сводки в журналах и газетах, предупреждения ЦК, оправдания чешских товарищей, слышала отчетливый лязг гусениц и топот сапог. Я знала, что задавят. Ненависть безошибочна и может заменить грамотный исторический анализ, который мне неоткуда было почерпнуть в 18 лет.

Жить было нельзя, потому что кто-то, наконец,, попытался выбраться из котлована, но его стащили обратно в яму, и никто не помешал. Это было страшнее всего: безропотность жертв, отсутствие вооруженного сопротивления. Даже самосожжение Яна Папаха не разрядило атмосферу. Это было как очередь в газовую камеру, в крематорий. Зачем жечь себя, когда можно жечь их танки? И что такое узник совести? Это тот, который проповедует палачам религиозное обновление? Спрашивает у щуки, что такое добродетель? Дискутирует с эсэсовцами о гуманизме? И не берет в руки оружие, даже чтобы отомстить за позор, за бесчестье, даже чтобы защитить свою свободу?. Я поняла, что никогда не стану узником совести, и ни разу им не была, потому что перешагнувшее в тот август через труп чехословацкой вольности мировое сообщество запрещает жертвам даже призывать к вооруженному сопротивлению палачам.

В тот август все предали всех. Дубчек, Свобода, КПЧ - свой народ, свою Прагу, свое право выбора, свою честь. Чехи, подчинившиеся этому удобному выбору руководства, предали свое будущее. Еще на 20 лет. Двадцать лет неволи, двести дней свободы. И опять двадцать лет.

Европа Восточная предала соузника, сокамерника. Круговая порука, закон омерты. Формально ведь и венгры, и поляки добивали чешскую свободу. Европа Западная повторила Мюнхен. Вместе с США. Узники совести необременительны. Они сидят, умирают, вешаются в камерах. От них никакой головной боли. Мне потом, уже в 1988 году, говорил член "Хартии-77", бывший 20-летним мальчишкой в 1968-м, что они пропали, потому что верили коммунистам, верили Дубчеку, а надо было отвергнуть их с их позорной капитуляцией. Своих коммунистов не бывает. Коммунисты всегда чужие, даже если они реформаторы.

Мы узнали тогда, что свобода стоит дорого. Она оказалась Чехословакии не по карману. В конце 80-х ее можно было приобрести по сходной цене, со скидкой. Та цена, которая уплачена чеченцами, непосильна для европейцев, знающих толк в европейских ценностях. А достижимы ли европейские стандарты для тех, кто сражался на развалинах своей Чечни? Но за тот август отомстили именно они. Мы выплатили часть того, что задолжали Праге. Заплатили в Грозном. Танки советских "воинов-освободителей" не будут стоять на площади Минутка, как стояли где-то в Праге.

Мы узнали тогда, что такое социализм. Это Арктика. Белое безмолвие, белое предательство, лед, тишина, мороз, вечность. Подо льдом иногда таятся незамерзающие родники. Можно провалиться сквозь наст в ледяную воду по пояс. А потом выбраться, обсушиться, оправиться. Родники не провоцируют климатические изменения. Арктика остается Арктикой. Венгрия, Чехословакия, Польша - это были такие родники. Коммунизм это пережил. Он пережил даже Тяньаньмэнь. Все стало кончаться в Вильнюсе, потому что Ландсбергис готовился взорвать парламент и баррикады вместе с танками и оккупантами. И все окончилось в августе 1991 г. на ключевой фразе: "Забил снаряд я в тушку Пуго" и на заготовленных бутылках с бензином, было подтверждено гайдаровскими автоматами в октябре 1993-го и окончательно доказано в Чечне, где оружие взял в руки целый народ.

Мы разгадали шараду Снежной королевы. Арктика перестала быть нашей родиной.