Новое время N23 1998 г.

Валерия Новодворская

Благолепие открытым текстом

После длительного совместного заключения в пресс-хате под названием СССР с родным народом понятие о заслуженной народности того или иного актера, художника или певца вызывает гусиную кожу и непроизвольную дрожь. Иногда эти чувства распространяются и на творения. И на самих "творян", то есть творцов.

Что же они такого натворили, чтобы попасть в ногу? Знаю, что иногда давали и за талант. Совсем бесплатно. Только чтобы письма на Запад в защиту чего бы то ни было не подписывал. Но часто бывал такой резонанс! Медный лоб творца стукался о медную чушку режима, медный колокол власти начинал страшно звенеть. Здесь рождалось понятие о народном искусстве. Чем больше звона - тем больше народности. Таким когда-то был бездарный Демьян Бедный со стихами, надоевшими хуже демьяновой ухи. Но в ногу попал и талантливый Маяковский. А вырваться из этого медного тупика он уже не мог. Только ценою жизни, чтобы хотя бы самоубийство прозвучало диссонансом в хорале краснознаменных колонн, казарм и концлагерей. Столпом отечества побывал и Максим Горький. С Беломорканалом он как раз срезонировал с госпилой. Да плюс еще эти самые материнские похождения.

Булгакова можно было пригреть, но нельзя было оприходовать. Бездарная дидактика "Хождения по мукам" не отняла у А.Н.Толстого его страшных, злых и глубоких рассказов, метафизики и трансцендентности "Аэлиты", задуманной как пошлый революционный боевик, всего мира Смуты, распахнутого до дна - вниз и вверх... Придворным он не мог быть, ибо придворность ~ это адаптация вкуса власти ко вкусам толпы. Хочешь, скажем, снабдить любезный народ хлебом и зрелищами, но так, чтобы власть при этом сидела в ложе, жевала самую сдобную булочку и тебя просто обожала. Обожание власти и даруемые ею игрушки типа званий и орденов, пайков и квартир, загранпоездок и соответствующих шапок из кота домашнего средней пушистости нисходили на народ как озарение свыше, народ ахал и млел, власть лучилась добрыми чувствами, и все вместе горели на костре пламенной любви к народу, СССР, друг другу и КПСС.

Мрачные октябрьские дни породили культ ненависти и огня. "Дан приказ ему на Запад, ей - в другую сторону". Громыхающая жесть Маяковского, когда над всей страной крыша едет, не спеша, тихо шифером шурша, очень подходила для товарищей Нетте, как для человеков, так и для пароходов, для Инессы Арманд, этой Марианны октябрьских броневиков, для всех этих кожанок и буденновок. Это была Его эпоха и Его слово. Товарища Маузера. Он говорил устами Багрицкого, устами Маяковского, устами Бабеля. Говорил для зажатых железной клятвой.

Потом много их было, сакральных поэтов, храмовых живописцев, нью-евангелистов из Союза писателей. Циклические плиты Шолохова, этой пирамиды Джосера, ранней, грубой, пугающей и чудовищной. Вышивка гладью Сейфуллиной. Но под пяльцами - опять-таки не роза, а красноармеец со штыком и звездой. Благостные свинарки, прилизанные пастухи, веселые до идиотизма ребята, супермены-трактористы. И жрица этого языческого храма - белокурая бестия Советов Любовь Орлова.

Рахат-лукум пополам с ядом так называемого застоя, жизнь под анчаром в цвету дали нам как символ Людмилу Зыкину. В сарафане и в бриллиантах - по законам комикса, лубка и советского 'фэнтези".

Я не люблю и не принимаю эстраду, но я по гроб жизни буду благодарна Алле Пугачевой за то, что она создавала культ и имидж несоветского человека в "мимо-юбке", с западной манерой держаться и с западной прической. Она не была "рязанской мадонной" и явно не хотела ей быть. На ней не было вязаного платка, кокошника, паневы, спидницы. Она не ходила по продымленным перронам. Лучше быть зайкой, чем ударницей или матерью Павла Власова.

Мы думали, что все это кончилось навеки: этот сплав медной власти и медного народа в нерукотворном памятнике народного кумира-витии. Но с Августа, того Августа минуло семь лет, и новые тьмутараканские болваны воссели на наших курганах. При этом они сами слишком умные для того, чтобы всерьез принимать прихожан своего храма. Они в отличие от Владим Владимыча стреляться не будут.

У нас сейчас очень интересный семейно-государственный портрет в интерьере. Иосиф Кобзон. Илья Глазунов. Никита Михалков. Зураб Церетели. Как странно, что представители трех народов укладываются в один псевдорусский лженациональный, убогорасписной тип лубка, переходящего в лозунг: с румяными гимназистками, с румяными пирогами, с румяными куполами и румяными городовыми. Да еще там саночки, груженные бараночками. Это не Россия Блока, Чехова, Тютчева или Достоевского. Это родина слонов и матрешек и деревянных ложек. Как дошел до этого уровня Илья Глазунов, начинавший с дивных иллюстраций к Блоку, с "Русского Икара", с грандиозных, почти по Босху, свиней за бокалами с кровью? Нимбы сгубили, надо полагать. У Нестерова нимбов, пожалуй, больше, но все хорошо к обеду. А после обеда и ложка не нужна. Тот, прежний, монастырский обед России уже не нужен. Ни старчество, ни постничество, ни юродство не обратят время вспять. Тем более что нет времени, когда была бы действительна глазуновская переводная картинка.

Иосиф Кобзон, конечно, менее благостный. Но он в этом синклите являет идею чистой соборности. Коллектива. Даже в своей благотворительности. Даже в репертуаре.

И очень кстати здесь Зураб Церетели, изображающий все в той же старой доброй гулкой меди императоров с открыток, зверушек с конфетных коробок, маршалов с печатных пряников.

Но идеолог новой масс-культуры, русской национальной идеи для нищих духом, конечно, Никита Михалков. И академик, и герой, и друг героя обороны Совдепии Руцкого, и режиссер, и плотник: кажется, под его руководством Союз кинематографистов начнет петь хором: "Широка страна моя родная"... Он великий актер, гениальный режиссер, и он все говорит открытым текстом: мало в нас благолепия, веры, надежды, любви, царя, отечества.

Знаковый фильм не только для Н.Михалкова, но и для всего синклита мэтров и, кажется, даже для всего народа - это "Несколько дней из жизни И.И.Обломова". Фильм о презренном немецком Штольце с его протестантской этикой, трудолюбием и капиталом и чистом и мечтательном славянском Обломове, который не работает, но ест (много). И мечтает (еще больше).

Вот в этот заповедник, где все мишки - с "Красного Октября", нас и хотят загнать. Пусть один Чубайс на всех работает, а мы будем его за это презирать. Внесение в российскую Красную книгу всего того, что нас сгубило в предыдущем существовании: лености, прекраснодушия, неумения считать и зарабатывать деньги, субъективного идеализма, пассивности, никчемности. Впрочем, сам Никита Михалков, безусловно, - Штольц. Но выдающий себя за Обломова. Чтоб не пропасть поодиночке. И это вселяет в меня ужасное подозрение, что очередная национальная идея из запасника не пропадет. Он ее всучит власти. Власть желает быть народной. Выход один: ни власть, ни искусство не должны принадлежать народу.