Новое время No 6 1998 г.

Валерия Новодворская

Не больно только мертвым

Есть такой жуткий американский фильм, детище холодной войны, - "The day after". Оказывается, атомная война - не самое страшное. Страшнее будет тем, кто выживет. На следующий день. Страшно, когда погибли дети, а выжили родители. Президент жив, а его семья погибла. Медленное умирание от лучевой болезни. Превращенные в груды щебня города. Ослепшие от ядерной вспышки, младенцы-мутанты, расстрел мародеров, военная диктатура и никакой тебе больше демократии. Она уже не по карману.

Цивилизация лежит в руинах вместе со своими политическими и моральными принципами. Как раз та ситуация из Апокалипсиса, когда живые завидуют мертвым.

Оказывается, такое бывает и без ядерной катастрофы. Индивидуально. Для тех, чья жизнь была непоправимо взорвана диким и уничтожающим личность насилием репрессивного режима. Нам есть здесь во что посмотреться, чтобы заново оценить свою собственную ситуацию. Фильм Романа Полански "Девушка и смерть", который нам перепал совсем недавно. И запредельный ужас фильма Лилиан Кавани "Ночной портье". Две альтернативы, две дороги. Развилка. Направо пойдешь - коня потеряешь. Налево пойдешь - тоже чего-то недосчитаешься. И, в любом случае, потеряешь себя.

Наивный Пушкин полагал, что возвращение с того света выглядит именно так: "Оковы тяжкие падут, темницы рухнут, и свобода вас примет радостно у входа..." Да еще вдобавок "братья меч вам отдадут". Впрочем, декабристов не пытали. Их унизили рудниками, но хотя для них и того было много (Пушкин заметил бы что-то неладное, если бы дожил до их возвращения; только он один был насколько тонок, чтобы это заметить), однако это не было предельным унижением. После этого можно было жить: тихо, глухо, переломав все крылья, растеряв перья, кураж, надежды, волю, - но жить, сохраняя приличия.

А в фильме Романа Полански показан вариант, когда жить больше нельзя. Девушка Паулина Лорка разминулась со смертью, и это-то и есть самое страшное из того, что выпало ей на долю. Некая диктатура в некой Латино-Американской стране пала 15 (!) лет назад. И за эти 15 лет Паулина не смогла прийти в себя. Она не выпускает из рук пистолет, ест в чулане на полу, ее муж входит в дом буквально с паролем, чтобы жена открыла дверь и не начала стрелять. Она не может заниматься политикой, ибо пережитый кошмар лишил ее чувства меры, такта, адекватности, умения идти на компромисс - а без этого какая же политика?

Оковы тяжкие падут? Да, но следы навечно останутся на запястьях. И не дадут не только примириться, но и договориться. Владимир Буковский - классический пример. Темницы рушатся нам на голову.

Бывает и прямое безумие. Я видела такое. Свобода здесь уже не может помочь. Никакая перестройка не способна была вернуть рассудок Ольге Н., Шуре Л., Лизе М., которых замучили в казанской тюремной психиатрической больнице. А если сосчитать всех: из Казани, Орла, Сучан, Ленинграда, Днепропетровска, всех советских СПБ, где применялись пытки? Будет ли когда-нибудь российский Роман Полански, который получит "Оскара" за этот сюжет? Или нужно не 15 лет, а 150, по меньшей мере?

Бывает еще и социальное безумие, диагностированное Лилианой Кавани: жертвы не смогут жить без своих палачей, потому что концлагеря уже проникли к ним внутрь, и такие концлагеря никто не может закрыть.

Жертвы полюбят палачей, и будут сидеть у них под столом на цепочке, танцевать перед ними, ходить с ними вместе по битому стеклу... Нормальная жизнь уже не нужна исковерканному адом сознанию.

Свобода была бы и рада принять возвратившихся с того света у входа, да вот беда: она уже не может их понять. Нет, она им благодарна, она их чтит. Но она их побаивается, и в принципе они ей мешают своей постоянной болью, истерикой, исступленной жаждой возмездия и справедливости. Вот так маститый правозащитник, муж Паулины, служит идее, возглавляет комиссию по расследованию злодеяний хунты. Он честен, умен и знаменит. Он далеко пойдет. А его жена отловила своего былого палача, садиста, маньяка, пытавшего и насиловавшего ее, оглушила, связала, допросила и хочет то ли его раскаяния, то ли его смерти.

Пятнадцать лет думать об этом и чувствовать его запах... Да уж лучше было бы не возвращаться! Тот же Пушкин все это объяснил: "И первый клад мой честь была. Клад этот пытка отняла". Не может человек сохранить честь после того, как он имел несчастье лежать голым на столе в камере пыток, со вставленным внутрь металлическим стержнем, весь в проводах, обожженный, в своих нечистотах... Особенно, если этот человек - женщина. Какую компенсацию можно за это потребовать и получить? Паулине и тем, кто был в ее положении, даже не нужна смерть "жертвы" - чудом попавшегося палача. Ведь мертвым не больно. И, конечно, их не устраивает самосуд с инсценировкой катастрофы: глухая, тайная, подпольная месть. Конечно, им всем - нам всем, тем, кто там был - нужен Нюрнберг с его парадным и торжественным ритуалом. Суд. Раскаяние и ужас подсудимых. Их страх. Их слезы. И чтобы все от них отвернулись. Чтобы их все ненавидели и презирали. И они тоже - сами себя. Как это там у Солженицына: чтобы каждый из них признал себя палачом и убийцей. Словом, негодяем.

Весьма далекая от жизни схема. Это было однажды, в 1945-м. В первый и последний раз. А в реальности Альфред Рубикс вышел из рижской тюрьмы уверенным в своей правоте. В реальности Маркус Вольф получил срок условно. Вину трудно доказать, когда виновники все заранее предусмотрели: у них алиби аж в Барселоне, за океаном, а у жертв были завязаны глаза во время пыток. Мертвые же и подавно не дадут показаний. Филипп Бобков и Доктор из фильма Полански никогда ни о чем не пожалеют. Они жалеют, что все это кончилось: их абсолютная власть и возможность ломать и топтать людей.

Паулина не сказала ничего, но после этого кошмара она не может себя уважать. И никому ведь такое не расскажешь. Хочется, чтобы никто не узнал и не увидел тебя мысленно на том столе...

На следующий день нет выхода и нет надежды: и палачи, и жертвы ненормальны, и неизвестно, кто больше.

Приговор Вольфу удовлетворил, может быть, правозащитников, но не бывших политзаключенных.

Правозащитной деятельностью будет заниматься муж Паулины: он-то избег пыток, он-то может быть справедлив и смотреть на ситуацию со стороны.

И начнется нормальная человеческая жизнь: забвение, текучка, будущее, фиалки по средам, бывшие палачи, спрятавшие концы в воду, набивающиеся в друзья к правозащитникам, покойники, которые уже никогда ничего не расскажут, на дне залива...

Этой идиллии мешает одно: живые жертвы, которых не добили. Чтобы все было хорошо, надо не полениться и добить всех своих клиентов. И глаза завязывать не придется, и на алиби сэкономишь. И все будут довольны, особенно жертвы. Цветы, которые принесут на их могилы, куда дешевле справедливости. Помимо Паулины, многие подписали бы такую конвенцию со своими палачами. Ведь мертвым не больно.