Новое время N4, 1998 г.

Валерия Новодворская

Век мой, зверь мой

Везет нам в этом зимне-осеннем сезоне на юбилеи и памятные даты. И не на какие-нибудь несовместные (чтобы в ноябре отмечали 100-летие гения, а в январе - злодейства), а выстраивающиеся в один вполне осмысленный ряд.

В ноябре справили 80-летие великого Перелома, Перекоса, Потопа, Большого Взрыва. В декабре отметили 80-летие Великой Инквизиции. Были поздравлены с обеими памятными датами президентом демократической России. Утерлись, как всегда.

Сейчас вот отметим юбилей альфы мирового кинематографа - великого Эйзенштейна. Не сомневаюсь, что любой рафинированный интеллигент здесь возмущенно спросит: "При чем здесь!" - и задохнется от негодования. Но я все же дерзну утверждать, что без первых двух дат не было бы и третьей. Блок - был бы, Мандельштам - был бы, Пастернак - был бы. А Эйзенштейна не было бы.

Я понимаю, что сейчас натравлю на себя всех кинокритиков мира, но не считаю я Эйзенштейна диссидентом, несмотря на вроде бы алиби: пляску опричников под личинами. Великий режиссер был диссидентом не более, чем Михоэлс, Мейерхольд и Пастернак.

Внутренним, подпольным диссидентом была Ахматова, о чем мы узнали в конце кто 50-х, кто 60-х, кто 70-х, читая в Самиздате "Реквием", хотя и ее публично поставили на колени, заставив согласиться со ждановским постановлением о журналах "Звезда" и "Ленинград". Мандельштам попробовал и рухнул под непосильным бременем цветаевского девиза: "Один из всех - за всех - противу всех". Другие и не пытались, очарованные взором василиска. Мандельштам, до половины доигравший роль Пимена, а потом неумело пытавшийся сыграть роль то ли Булгарина, то ли Коцебу, признался: "Век мой, зверь мой..." Твой зверь, не чужой. То ли он тебя приручил, то ли ты его. Наверное, число зверя все-таки не 666, а 1917. Человек и Зверь сошлись, слились и доживают столетие этаким кентавром.

Я не думаю также, что Эйзенштейн имеет какое-то отношение к знаменитой модели "Sine ira et studio". Без гнева и пристрастия? Это трактаты Джиласа, Конквеста и Авторханова. Сторонних наблюдателей, лаборантов в горниле ядерного взрыва быть не может.

Не работает здесь также принцип: "Не плакать, не смеяться, но понимать". Из фильмов Эйзенштейна видно, что он не понимал. Если бы понял, сошел бы с ума или покончил с собой. Это мы понимаем теперь, когда, обгоревшие, в волдырях, отползаем от гигантского затухающего костра, от углей, покрытых пеплом.

Эйзенштейн страшнее Оруэлла и сильнее его, ибо у Оруэлла слишком много живого человеческого отчаяния, ненависти, протеста. А на фильмах Эйзенштейна лежит печать нечеловеческого. Помните, что заставляла выкладывать из сверкающих льдинок маленького Кая Снежная Королева? Слово "вечность". Там, на лоне арктических льдов, в сияющем ледяном дворце, среди мертвого совершенства снежинок. Россия - вечный полюс. И не только Тютчев это понял. Эйзенштейн это показал. "На вековой громаде льдов..." Ему, наверное, казалось, что он воспевает и Сталина, и всех Иванов, и Преображенца. Булгакову тоже так казалось, когда он писал "Батум". И Мейерхольд хотел воспеть. Но получилось так правдиво и так страшно, что Сталин испугался этих зеркал, как памфлетов. "Батум" сняли, на Эйзенштейна прикрикнули, Мейерхольда расстреляли.

В фильмах Эйзенштейна много лжи. Матросы с "Потемкина" были отнюдь не ангелы и не узники совести.

Александр Невский платил дань Орде. "Псы-рыцари" были исчадиями ада не больше, чем русские ратники. Война - это жестокость, и кровь, и грязь с обеих сторон.

Князь Шуйский не третировал маленького Ивана. Елену Глинскую, мать царя, и его жену Анастасию не отравили ядом. "Царская тетка" была виновна в умысле на царскую власть и жизнь не более, чем "враги народа", которые якобы пытались извести вождей партии и правительства и самого Отца Народов. Князь Старицкий не был идиотом и попал с семьей в застенок и на тот свет ни за что, как все жертвы царя. Князь Курбский не был коварен, жесток, подл. Он не был интриганом.

В фильмах Эйзенштейна нет ни слова исторической правды. И все-таки они правдивы, потому что наша русская история совершалась не в реальности, а в мире миражей. В Зазеркалье. Эйзенштейн не лжет, как не лгал и Мандельштам в этом жутком стихотворении 1937 года: "Средь народного шума и смеха, на вокзалах и пристанях смотрит века могучая веха и бровей начинается .взмах. Я узнал, он узнал, ты узнала, а потом куда хочешь влеки - в говорливые дебри вокзала, в ожиданья у мощной реки".

Эйзенштейн, безусловно, читал Карамзина и Ключевского. Но он увидел в них то, что поставил. Слишком сильное поле тяготения представляла из себя обезумевшая страна, кидавшая сама себя лопатами в топку своего дикого энтузиазма и торопившаяся к гибели.

фильм "Броненосец "Потемкин" правдив, потому что в нем схвачен момент формирования торнадо, ибо матросам суждено было стать и буревестниками, и гарпиями, и коршунами грядущей Катастрофы. В 1905 гнездится 1917-й. К черно-белой немоте фильма в качестве титров пошли бы слова Багрицкого: "О, широта матросского простора! Там чайки и рыбачьи паруса, там корифеем пушечным Аврора выводит трехлинеек голоса..."

Фильм "Александр Невский" правдив, ибо в нем клокочет черная ненависть к западной цивилизации, в которой захлебнулась Россия. Надо же нам знать, где мы утонули!

"Иван Грозный" еще правдивее, хотя в нем нет ни капли исторической истины. Зато в нем есть историческая беда: черный дым и черные тучи русской истории из заставки; собачий, свирепо-преданный взгляд Малюты, в котором и опричнина, и "сталинские соколы", и весь советский народ; казнь Колычевых как лейтмотив эпох обоих диктаторов; властитель, как черный ворон на фоне ослепительных снегов; бесконечная вереница рабов, извивающаяся по этим снегам, как гигантский червь, ползущий и пресмыкающийся, стремящийся каждым своим сочленением на поклон к тирану... Есть та самая пляска опричников, бесовский и бессмысленный беспредел залихватского насилия XVI и XX веков, когда Зло становится карнавалом и фарсом...

Прав был Солженицын, когда устами одного персонажа из "Одного дня Ивана Денисовича" сказал, что это искусство добрых чувств в нем не пробудит.

Эйзенштейн - это готика. Я ее видела: Сиенский собор, дворец и крепость в Авиньоне, собор св.Петра, собор Парижской богоматери. Запредельное величие, холодное совершенство, вечность. Мрак пределов, заоблачная высота куполов и шпилей, космос и бездна времени, уродливые и злобные химеры, как некие первоэлементы из Вселенной до первого дня Творения. Там нет милосердия, нет человечности, нет любви. Только Истина и Свобода. И тайна Бытия. Это та амбразура, на которую лег Христос, чтобы закрыть нас от этого ужаса и космического света.

Химеры российской истории и XX века смеются над нами с эйзенштейновских полотен. Гении эпохи, такие, как он, пожранные и высосанные веком, расстрелянные и уцелевшие, легли письменами в ослепительный и ужасный узор, на скрижали, стали кариатидами этой готики.

Эйзенштейн - гигантская фреска советской цитадели. Это отравленное величие. Над фильмами Эйзенштейна тяготеет проклятие, и, может быть, их вовсе не нужно смотреть.

"Булыжники и грубые мечты - в них жажда смерти и тоска размаха".